Мария Горынцева (maria_gorynceva) wrote,
Мария Горынцева
maria_gorynceva

Categories:

"И слёзы счастья душат грудь..." Ч. 2.

 Начало здесь: http://maria-gorynceva.livejournal.com/38918.html


После Ленинграда в то лето меня ожидал большой рейд: сначала к бабушке в город Козлов (позже Калинов Островского я представляла именно таким), после – в Умань, к её старшей сестре, которую я очень любила. Мой прадед хотел выбиться в люди, открыть собственный ресторан и построить дом, но революция пресекла на корню все его буржуазные поползновения, и он так и служил сначала официантом, потом каким-то клерком при ресторане чужом – то есть, пардон, государственном, а вместо дома успел построить лишь глинобитный флигель – правда, под железной кровлей. Впрочем, такого жилого простора я, дитя однокомнатной хрущёвки, нигде больше в жизни не видела. Целых пять комнат и две огромные кухни с кладовками, два крыльца с сенцами, вечно запертыми и заставленными каким-то таинственными банками и бутылями, в которых в пору урожая бурлило и клокотало, созревая, домашнее вино, плюс двое «чёрных» сенцев – просто дворец! Дворец в большом саду, где дорожки были мощены неровным булыжником, а поближе к калитке – кирпичом. 

В этом доме было несметное число сокровищ. Из их числа – шкаф с тётушкиными платьями. Она была большая щеголиха и модница, и многие вещи, шедевры её собственных рук и местечкового портного-еврея, я храню до сих пор как музейные артефакты. Из этой сокровищницы мягкой рухляди мне был сделан воистину царский подарок (не без моей просьбы, конечно): вечернее платье чёрного муара, без рукавов, силуэта «нью-лук», с широченной юбкой ниже колен (напомню: в то время носили короткое!) и длинный, тончайшего шёлка, огненно-красный японский шарф с кисточками. Шёлк так удобно было дважды, а то и трижды обмотать вокруг головы, распустив по спине расправленные концы! Это был наряд Карменситы. Получив костюм, знак тела, Кармен во мне начала оплотняться и расти.


В нашей семье любили читать. У тётушки было множество книг – в шкафу, где полочки закрывались раздвижными стёклами, вечно застревающими в пазах, на платяном шкафу в гостиной, где они покоились вместе со шляпными коробками, прикрытые дерюжкой, на изящной чёрной этажерочке с шишечками, в комнате с телевизором. Моя детская память цепко выхватила из своих недр воспоминание о тоненькой книжице в твёрдом голубом переплёте. Я подошла к этажерочке, присела на корточки и безошибочно выудила книжицу с нижней полки – оттуда, где её зацепил мой взгляд три года назад, зачем-то оставив зарубку в памяти. Проспер Мериме. «Кармен». 

Шрифт в книге был какой-то странный, тесноватый, как в старинных изданиях с ятями и фитами. Бумага – сухая и похрустывающая. Текст изобиловал испанскими, цыганскими, баскскими словечками. Кармен одевалась преимущественно в чёрное, и в чёрных волосах её была не навязшая в зубах розочка, а жасмин. Жасмин крупноцветковый, как я знаю теперь, растёт в Индии и в Испании, куда завезли его мавры, но я в то время не знала о настоящем жасмине и представляла в волосах Кармен чубушник, или жасминник, растущий по нашим садам. Это было очень красиво: белые звёздочки чубушника на чёрных волосах цыганки в сгущающейся тьме над Гвадалквивиром. Да и зачем, если подумать, Карменсите было одеваться ярко, когда её красоте и жизненной силе требовалась только рамка, которая не отвлекала бы внимание от главного? С тех пор моя Кармен так и ходит в чёрном - ночная, вечная жрица Гекаты. 

«Это было в пятницу, и этого я никогда не забуду». Цыганка, идущая, поводя бёдрами, «как молодая кобылица кордовского завода», подошла совсем близко, но понятней от этого не стала. Тайна так и оставалась тайной. 

Что могло пленять в этом создании с презрительно-жестоким выражением глаз? Мериме был наблюдателен: вы замечали, каким цепким, внимательным взглядом – взглядом насторожившегося на миг хищного зверя – цыганки на улице окидывают прохожих? Вы когда-нибудь видели, с какой презрительной – сытого льва - невозмутимостью они уходят от своей обманутой жертвы?


Карменсита, которую я видела глазами рассказчика и Хосе, манила за собой по кривым ночным улочкам Севильи и уводила всё дальше, в закоулки моей собственной души, неизвестные ещё мне же самой. Сумрачная фантазия Мериме затягивала совершенно неодолимо. Здесь впервые я почувствовала исходившее от этого образа явственное дуновение зла – тихое, с тонко-тленным ароматом, как от жасмина в волосах Кармен или от засыхающей кисти акации в кармане Хосе.


Но именно этот ореол зла делал севильскую цыганку столь притягательной. «Мы все глядим в Наполеоны…» Бес высунул свою звериную мордочку – не из ада, в который я, атеистическое дитя, тогда не верила, и даже не из тёмного угла спальни – из тех тёмных глубин моей натуры, куда, презрительно усмехаясь и ёрничая, уводила меня невысокая чёрная фигурка в мантилье. Высунулся и впервые жарко зашептал, как сладко править ближним своим, лишая его воли.


Той свободной воли, которую не он, зверомордый, дал, но Тот, от кого он отпал.  


И в дальнейшей взрослой жизни пришлось научиться слышать тихое, как дождь на руно, «коей мерой мерите, тою и отмерится вам». Тем более, что…


7 июля 1990 года. Мне тридцать один год. В приходе Непорочного Зачатия Приснодевы Марии, что во Втором переулке Мира, после службы пусто и тихо. Отец Саулюс Битаутас выносит мне литовские святцы и предлагает выбрать себе имя. Я смотрю и понимаю, что при всём моём уважении к родине Чюрлёниса, я не хочу называться Казимерой или Ядвигой.

- Падре, - прошу я, возвращая святцы, - Окрестите меня в честь ближайшего Богородичного праздника!

Отец Саулюс, которого мы называли отцом Павлом, машет рукой и кропит мой лоб из серебряного кувшинчика, нарекая Марией.

Я возвращаюсь домой и открываю своё брюссельское (издательство «Жизнь с Богом») Евангелие, где есть календарь церковных праздников. Где ближайший Богородичный праздник?

16 июля. Кармильская Божья Матерь.

Кармен, Карменсита меня все называют. Удружил падре.

Бывают в жизни странные сближенья. У меня они бывают не то, чтобы часто, но постоянно. Тогда ощущается, как условна грань между миром вещным и иными. Кармен пришла и осталась со мной насовсем.

Кармильская Божья Матерь считается покровительницей моряков и терпящих бедствие на водах. Получив имя, я перестала бояться, плавая, не найти дно под ногами. Но с этого времени тайна имени стала открываться, и Кармен перестала быть наваждением.


Продолжение следует...
Tags: женщина, литература, мемуар, музыка, цыгане
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments