Мария Горынцева (maria_gorynceva) wrote,
Мария Горынцева
maria_gorynceva

Categories:

"И слёзы счастья душат грудь..."

Я обещала одной из френдесс написать о явленьи Карменситы.
Но для начала попробую объяснить, что она была такое для меня. 

«Кармен» - вообще какая-то особенная опера, для меня – опера per se. Помню, первое соприкосновение с тайной оперной цыганки произошло в спальне у маминой тётушки (о пещера Али-Бабы, наполненная фантастическими сокровищами начала теперь уже прошлого века! До сих пор ты мне снишься!). На тумбочке у тётушки стоял гранёный флакон с этикеткой, на которой по пояс была изображена красивая черноволосая женщина в необычном наряде, с розочкой в руке, коей аромат она совершенно явственно вдыхала. Это был одеколон «Кармен». Потом я увидела в магазине мыло с такой же картинкой на обёртке и захотела, чтоб мне такое купили, но так как пахло оно, вообще говоря, ужасно, то тётушка, большая эстетка, признававшая на своём оцинкованном рукомойнике только «Красную Москву» за тридцать копеек (дорогущее было мыло – «Кармен» стоила всего четырнадцать), осчастливить меня отказалась. Когда я спросила, кто такая «Кармен», мне сказали, что есть такая опера.

Дальше я вопросов не задавала – боялась взрослым надоесть.

По радио часто играли красивую песню, которую запевал вкрадчивый женский голос: «У люб-ви, как у пта-шки кры-лья…». Эта песня называлась странно: «Хабанера». У меня название ассоциировалось с каким-то хоботом. Однажды по радио же пропели песню с ещё более странным названием «Сегидилья». Я поняла, что нечто, называемое оперой «Кармен» - это подобие тётушкиного шкапа с сокровищами, это собрание всяких очень красивых песен. Для того, чтобы их послушать, надо было, как мне объяснили, идти в театр. Но в театр, где поют такие райские песни, детей не берут – туда ходят взрослые, надушенные дамы в нарядных платьях и с китайскими веерами (до сих пор у меня шкафу хранится маленький веер моей бабушки, золотая бумага которого порвана, а тонкие сандаловые планочки изломаны о морду какого-то нахала – как раз в театре. Интересно, что он такого отчебучил, этот нахал, что получил тяжеленькой ручкой моей гневливой прародительницы?). Однако мысль послушать именно эту оперу, вероятно, тогда прочно поселилась в моей душе.

Не помню, откуда у нас в доме появилась пластинка с надписью «Кармен-сюита». Я была уже в шестом классе. Изучив названия номеров на этикетке, я обнаружила там «Хабанеру». К сожалению, её не пели, но хотя бы играли. Помимо «Хабанеры» я действительно нашла много красивых мелодий. Вот, хотя бы, эту, из начала: сперва какие-то колокола, а потом что-то рокочет и – тр-рам-пам-пам, трам-пам-пам, трам-пам-пам, трам-пам-пам… Смущал какой-то Щедрин, примазавшийся к Бизе – к тому времени я уже хорошо знала, что «Кармен» написал бородатый французский композитор с пирожной фамилией, и соседство фамилии простой и русской выглядело невероятно пошло.

Музыка была захватывающая. Мне хотелось знать, про что она. Оказалось, что точно такая же пластинка есть у ещё одной моей подружки, Ирки. Откуда-то она сюжет знала: то ли ей рассказали, то ли побывала в театре, я не интересовалась. Она мне рассказала, что Кармен – это цыганка, которая сбила с толку скромного деревенского парнишку, а потом ему изменила с тореадором. А он из-за неё бросил невесту, вогнал в гроб свою мать, бросил работу и стал уголовником. В общем, деклассировался. И так как наблюдать измену возлюбленной ему было невыносимо, он подстерёг её на тёмной улице, погнался за ней и зарезал. Участь моя была решена: во-первых, я тогда откопала у мамы несколько пластинок с записями цыганского пения и страстно им увлеклась; во-вторых, мне почему-то начали нравиться трагические сюжеты; в-третьих, приоткрылась завеса над тайной содержания томительной оперы.

После этого мы начали надевать платья Иркиной мамы и танцевать балет, додумывая и достраивая сюжет по ходу действия и от раза к разу. Больше всего мне нравилось выходить на начальный танец, который идёт под быструю часть увертюры. Необходимо было в огромном, стремительном прыжке «в шпагат» вылететь на середину комнаты и завертеться. Вертелась я знатно, не доверяя этот выход Ирке, а вот прыжок не всегда получался достаточно высоким и упругим. Тогда пластинку ставили снова, и выход повторялся. Большой комнаты в полногабаритной двухкомнатной квартире хватало для разбега – а что думали соседи снизу, я так до сих пор и не знаю. Но, честно сказать, я бы и сейчас этот танец в «Кармен-сюите» начинала именно так. Правда, вертеться так, как я и даже лучше, могла бы лишь единственная балерина – Ольга Лепешинская. У неё бы и прыжок получился. Остальным просто темперамента не хватило бы. Ну, разве ещё Тамара Касаткина…

После шестого класса мама отправила меня на летних каникулах на три недели в Ленинград, к своей школьной подруге. Жить мне положили у мамы этой подруги, в комнате трёхкомнатной коммунальной квартиры на канале Грибоедова. Дом, понятно, был старый, с квадратным двором и каким-то странным расположением подъездов, нерегулярным, я бы сказала. В первый же вечер, который должен был перетечь в почти белую июньскую ночь, я чуть не заплакала от нежности, когда услышала, как над дворами откуда-то издалека несутся такие знакомые голоса Розы Понселле и Джованни Мартинелли, сливающиеся в последнем дуэте Аиды и Радамеса. У кого-то были такие же, как у нас «Мастера бельканто».

В коридоре квартиры пахло газом. Соседи были в отъезде. Марья Кузьминична (так звали маму школьной подруги моей мамы и подругу моей бабушки) днём уходила на работу. Боялись, что ребёнок будет скучать ту пару-тройку дней, пока у Валентины Николаевны, тёти Вали (так звали мамину школьную подругу) ещё идёт сессия в Театральном институте. Но ребёнок отнюдь не скучал. Дело в том, что при первом же походе по магазинам Марья Кузьминична, узнав, что дитя интересуется оперой, зашла со мной в магазин грампластинок и купила мне «Кармен» с Георгием Нелеппом и Вероникой Борисенко. Больше ничего мне не было нужно. Для полного и совершенного счастья.

Итак, Марья Кузьминична уходила на работу, и едва за ней защёлкивался замок, я тут же бросалась к проигрывателю – такому раскладному, ещё чемоданчиком. Вообще-то, разрешения трогать проигрыватель я не получила (просто постеснялась попросить), но и запрета не было. Я ставила пластинку и разучивала партию с голоса Борисенко – благо, дикция у певцов старой школы была фантастическая. Потом, выучив слова, я шла в коридор. Он был достаточно просторен для того, чтобы в нём разыграть театральное действо. К тому же, там стояло большое зеркало на тумбочке с ножками, так что я видела себя во весь рост и могла сколько угодно хлопотать лицом и отрабатывать пластические позы. Игра какой Сары Бернар сравнится с моей! Я раздвигала едва холмящейся грудью толпу влюблённых юношей, небрежно роняя: «Вас когда полюблю? Сама не знаю я! Вернеееей никог-да! Иль зааавтра, друзья (на "завтра" изображалось что-то вроде зевка). Сегодня же нет, знаю я». Я, распустив гриву по плечам (коса тогда ещё была) неслась по коридору в вихре цыганской пляски. Я презрительно щурилась в лицо Хозе и сухо выпевала: «Иди, иди, она права, ведь здесь не место для тебя…» Я, оскалив зубы, бешено кричала ему же: «Нет, нет, никогда! Вот кольцо, что ты дал… (С пальца стягивалось воображаемое кольцо.) Возьми его обратно… Возьми!» - и швыряла кольцо прямо в опротивевшую физиономию Хозе с тою же силой и тем же отвращением, с какими, вероятно, моя бабушка охаживала веером театрального нахала. В ответ раздавалось: «Итак, умри!» - и я оседала на пол с гримасой боли, зажав рукой страшную рану на груди. Сквозь пальцы стекала кровь – алая, густая, жирно блестящая. Нет-нет, никаких поддержек со стороны Хозе, как это делают в театрах, не предусматривалось: он ведь так противен с этим своим визгливым голосом, что позволить ему себя трогать руками перед смертью просто немыслимо, «Кармен свободна, свободной и умрёт», и она падала на пол сама, стараясь поэффектней раскинуть руки и волосы. Тусклая лампочка еле тлела под самым потолком (в коммунальной квартире экономили электроэнергию в местах общего пользования), потолок был высок и, кажется, грязноват, доски пола выгибались горбиком и были крашены в тёмно-коричневый цвет. Публика неистово аплодировала, оперная дива вставала и выходила на поклоны царственной походкой, придерживая кончиками пальцев полы ситцевого халатика. Большой театр стонал от нетерпения, «Ла Скала», «Ла Фениче» и "Колон" замерли в ожидании. Впереди сверкали триумф и слава.

Я была некрасивой, носатой, прыщавой тринадцатилетней девочкой, котрую ни на одной школьной вечеринке не приглашал ни один мальчик, кроме тех, кого школьная общественность негласно относила к среднему полу. Странная, порывистая цыганка поселилась в моей душе как блуждающий огонёк женственности, но от этого разгадка тайны Карменситы не стала ближе. Я пыталась, не зная, что действую по Станиславскому, домыслить её биографию. Кто её родители? Чем она занимается? Ах, да - крутит папросы на фабрике и ещё что-то своим кавалерам (тогда я не знала этого выражения, но проклёвывающейся женской сущностью чуяла, что цыганка играет в опасные игры) . Она втягивает в орбиту своего ведьминского очарования всех мужчин вокруг, а вот как далеко заходят её отношения с избранными счастливчиками? (Не забывайте - я была целомудренный советский ребёнок, воспитываемый в строгости - в ином случае этот вопрос у меня не возник бы.) 

Я была советский ребёнок, воспитываемый в строгости повсюду - в семье, в школе, в обществе. И вдруг Бизе голосом Вероники Борисенко поведал, что, оказывается, есть она, какая-то свобода, когда можно делать, что хочешь, что-то прекрасное, а если кто-то попытается встать у тебя на пути - его сметёт ураган. В сущности, не могу сказать, что мне так уж страшно хотелось вырваться из-под родительской опёки или обвинить в тирании моих учителей, но было нечто упоительное в том, как воплощалась эта свобода в Кармен.

Забудешь ты долг здесь сур-ровый,
Слушать не будешь призывов вечерней зори,
И разом разбивши оковы
Ты весь отдашься нашей свободной любви, 
Там свод небес над головою,
Весь божий мир землёй родною,
Лишь наша воля
Будет законом, а-а-а-а-ах!
А ещё, всего что нам дороже - 
Свобода ждёт!
Свобода там! - 

заливисто пела я, чувствуя, как от этой музыки, от этих слов где-то в середине моей груди загорается как бы маленькое солнышко, которое пышет всё жарче, жарче, жарче, и глаза начинает заливать золотой свет. Много позже я узнала, в каких ещё состояниях вспыхивает этот свет: перед любовным взрывом и в тот момент, когда наконец рождается стих. Тогда же это был чистейший восторг, который, наверное, одобрили бы немецкие поэты-романтики.

Я не понимала, что такое эта свободная любовь, которой надлежит предаться в горах. Я только знала, что она должна быть существенно иной, нежели мои гормональные мОроки перед сном: смесь эротических томлений юного тела и дурацких полудетских возвышенных фантазий. Я тогда не читала ещё Песни Песней, но каким-то глубинным чутьём угадала, что соседство со смертью сообщает чувству трагическую глубину и подлинность.

Продолжение следует.
 

Tags: женщина, литература, мемуар, музыка, цыгане
Subscribe

  • (no subject)

    Пишу про музыку, потому что это то немногое, почти последнее, за что можно уцепиться и не забыть о своей принадлежности роду человеческому. Начала…

  • When I am laid, am laid in earth...

    Когда я уходила в больницу, предполагала, конечно, что могу и не вернуться оттуда своим ходом. Поэтому заранее объявила своим, что хочу кремироваться…

  • Давайте, что ли, песню споём. "Ой, то не вечер" ("Сон Стеньки Разина")

    Пожалуй, надо песню разучить. Русскую народную. Ну да, вы её уже, конечно, знаете - кто ж у нас, приняв на грудь, не завывает под гитару "Ой, то не…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments